в чайник и только после этого чванливо, в тон хану, ответил:
— Я — с вестями. Не мешало бы поговорить наедине.
— Говори, какие вести привез. У меня от этих людей секретов нет.
Гость сидел некоторое время с недовольным видом. Затем вдруг поднял голову и проговорил:
— Вас хочет видеть сердар!
— Сердар? Кто это — сердар?
Гость укоризненно посмотрел на хана, словно услышал что-то неприличное:
— До нынешнего дня в Хиве был один только сердар. .. Джунаид-хан!
Тачмамед-хан многозначительно оглядел неуклюжую фигуру гостя и заговорил уклончиво:
— Эсен-хан! Человек, который считает себя сердаром, должен быть снисходительнее, терпеливее, разумнее окружающих его. Должен полагаться на разум, а не на гнев. Человек, которого ты именуешь сердаром — Джу-наид, — полагается только на саблю. Действует силой.
Разоряет аулы. Проливает кровь. Такой человек не может быть сердаром!
Старик с белоснежной бородой, сидевший в углу кибитки, прижавшись к тяриму, одобрительно крякнул:
— Молодец, Тачмамед-хан... Молодец! Присутствующие оживились, в кибитке поднялся невнятный говор.
Гость сообразил, что попал под горячую руку. Он то краснел, то бледнел. Наконец сердито прокашлялся и кичливо сказал:
— Значит, вы решили скрестить сабли? Тачмамед-хан, насколько смог сдержанно, ответил:
— Нет, мы не хотим скрещивать сабли. Мы решили защитить свою честь и стать хозяевами своей судьбы. Разве это постыдно?
— Нет, не постыдно. Но завтра, когда заговорят пушки, времени для раскаяния не найдется. Запомните это!
— Ты что же, хочешь запугать нас? — Голос Тачма-мед-хана задрожал. — Ступай скажи своему хозяину: мы столько натерпелись страху, что нам уже надоело страшиться! Чаша терпения народа переполнилась. Грубый произвол не оставил места надеждам и долготерпению. Остался один только путь, чтобы избавиться от этой нестерпимой язвы. Клинок нужно переломить клинком. На силу — ответить силой!
Тачмамед-хан перевел дыхание и обратился к сидящим:
— Как скажете, люди?
Со всех сторон