не утихал, более того, в воздухе пахло
дракой. Посреди всеобщей суматохи ко мне подошел Мархейо - никогда не
забуду, с каким добрым участием он на меня смотрел. Положив мне руку на
плечи, он со значением произнес единственное английское слово, которому я
его научил,- "хоум" (домой). Я понял и стал благодарить его. Рядом стояли
Файавэй и Кори-Кори и горько рыдали. Старик должен был дважды повторить
приказание, прежде чем его сын смог ему повиноваться и взять меня себе на
спину. Одноглазый вождь воспротивился было этому, но, как видно, не имел
довольно сторонников. Мы двинулись вперед. Забуду ли я когда-нибудь восторг,
который испытал, расслышав отдаленный грохот прибоя? Еще немного, и в
просветы между деревьев я увидел и самые валы, катившие на берег белоснежные
гребни. О, сладостный голос и вид океана! С какой радостью приветствовал я
тебя, моего старого друга! Между тем стали слышны голоса людей, толпившихся
на берегу, и мне казалось, что в общем гуле я различаю речь моей родины.
Первое, что я увидел, когда мы вышли на открытое место, был английский
вельбот. Он был повернут кормой к нам, буквально в десятке саженей от
берега. На веслах сидело пятеро островитян в коротких ситцевых рубашках. Мне
показалось, что они гребут к выходу из бухты - так, значит, после всех
мучений я все-таки опоздал? Сердце у меня ушло в пятки. Но, взглянув еще
раз, я увидел, что они просто держат шлюпку носом к волне за линией прибоя.
В это время я услышал, что кто-то у воды выкрикнул мое имя.
Какова же была моя радость, когда, взглянув в том направлении, я увидел
высокую фигуру Каракои - туземца из Оаху, неоднократно бывавшего у нас на
"Долли", когда мы стояли в Нукухиве. На Каракои была все та же зеленая
охотничья курточка с золотыми пуговицами - подарок офицера с французского
флагмана "Рэн Бланш",- в которой он всегда щеголял и раньше. Мне сразу же
вспомнилось, как он рассказывал,