не тронуто татуировкой, хотя, кроме лица, кожу повсюду испещрили
разные замысловатые фигуры, которые - в отличие от несвязных эскизов,
украшающих тела его соплеменников,- составляли как будто бы некий
законченный узор.
В особенности заинтересовала меня татуировка у него на спине. Автором
этих рисунков был, я думаю, большой художник. Вверх по позвоночнику тянулся
узкий, конусообразный, заштрихованный в косую клеточку ствол дерева арту. С
обеих сторон от него отходили елочкой поникшие ветви, выполненные в
изысканной, тщательной манере, с листьями и прочими подробностями. Право же,
это было лучшее произведение изобразительного искусства, виденное мною в
долине Тайпи. Вид незнакомца сзади наводил на мысль о лозе дикого винограда,
ветвящейся по стене. А грудь его, руки и ноги были покрыты несчетным
множеством каких-то изображений, подчиняющихся, впрочем, при всем
разнообразии, определенному общему замыслу. Цвет татуировки был ярко-синий,
что на коричневом фоне смуглой кожи выглядело весьма эффектно. Пояс из белой
тапы, едва ли в два дюйма шириной, но с пышными кистями спереди и сзади,
составлял весь костюм незнакомца.
Он шел в окружении жителей долины, неся под мышкой скатанный в трубочку
кусок местной ткани, и сжимал в другой руке длинное и богато изукрашенное
копье. У него был вид путешественника, предвкушающего близкий и приятный
отдых. На ходу он то и дело отпускал какие-то шутливые замечания, и
обступавшая его толпа покатывалась со смеху.
Пораженный непринужденностью его манер и необыкновенной наружностью,
столь отличающей его от бритоголовых, по уши татуированных аборигенов, я сам
не знаю почему вскочил, когда он вошел в дом, и пригласил его расположиться
со мной на циновках. Но, ничем не обнаружив, что замечает мою учтивость и
даже самое мое присутствие,- и впрямь не бесспорное - незнакомец прошел мимо
меня и улегся на циновках