красотой и выражением редкого ума и благородства в чертах
лица. Из всех своих соплеменников она одна, видимо, понимала, что должны
были чувствовать мы с моим товарищем в столь необыкновенных для нас
обстоятельствах. В ее обращении со мною - особенно когда я лежал на
циновках, мучаясь от болей,- были нежность и участие, вполне определенные и
совершенно неотразимые. Когда бы она ни входила в дом, взгляд ее,
устремленный на меня, выражал живейшее сочувствие, она вскидывала руку в
жесте сострадания, заглядывала мне прямо в глаза своими огромными сияющими
глазами и, нежно приговаривая: "Оха! Оха, Томмо!" - грустно садилась подле
меня.
Я верил, что она жалеет меня, терзаемого недугом вдали от родины, от
близких, от надежды на исцеление. Иногда мне даже казалось, что доброта ее
помогает ей понимать то, чего другие на ее месте никогда бы не могли понять:
что мы оторваны от родного дома, что где-то у нас остались братья и сестры,
которым, быть может, не суждено уже больше нас увидеть.
В таком дружественном свете представлялась мне нежная Файавэй. И,
совершенно полагаясь на ее искренность и разум, я со всеми моими тревогами
обратился к ней, чтобы узнать от нее о моем товарище.
Вопросы мои ее расстроили. Она обвела глазами тех, кто стоял вокруг,
словно искала у них для меня ответов. Но потом, уступив моим настояниям,
превозмогла себя и объяснила, как могла, что Тоби ушел со шлюпками, но
обещал через три дня вернуться. Первым моим чувством было негодование на
Тоби, предательски покинувшего меня в беде; но потом, поостыв, я, наоборот,
стал упрекать себя за то, что приписал ему такой подлый поступок:
разумеется, он просто воспользовался представившейся возможностью попасть в
Нукухиву и устроить так, чтобы как-нибудь вывезти меня из долины Тайпи. Или
уж по крайней мере, успокаивал я себя, он привезет мне необходимые
лекарства, и, когда я выздоровею,