объявления его городом Сталинабадом и столицей Таджикистана.
Мы с Лейлой вселились в заброшенную комнату с облупившимися грязными обоями, прогнившим полом и обвалившимся потолком. Я кое-как ее подремонтировал, воздвиг из досок и старого матраса кровать. Лейла же все вымыла, подклеила обои и повесила веселые занавески.
Жена Леши уехала пару лет назад с двумя детьми в Россию искать защиты и пристанища у Родины-матери. Леша не мог ехать с ними – долгие годы он страдал тромбофлебитом. Хотя и потерял только палец на правой ноге, но ходил плохо и на роль беженца в Россию явно не годился.
Маленький, сухой, с внимательными глазами, он любил застолья и пышных женщин, любил поговорить и задумать сногсшибательный план быстрого продвижения к процветанию. Но стадия созерцания красоты и изящества задуманного всегда была у него заключительной. Следствия этого постыдного порока – логово в черном, полуразвалившемся бараке, еда, что бог пошлет, и задумчивые глаза святого мученика-мыслителя были видны невооруженным взглядом.
По дороге домой я завернул в магазин и купил “бомбу” Памира, чтобы обмыть с другом намечающееся предприятие.
О золоте я ему ничего не сказал. Таков был уговор с Сергеем. Но не говорить ничего я не мог – Лешке, как никому, нужна была какая-то надежда. Месяц назад у него приоткрылись язвы на ноге, он пошел в больницу, но там развели руками: никаких медикаментов нет, и в обозримом будущем не предвидится. И посоветовали двигать во Францию. Там, мол, есть все: и необходимое оборудование, и лекарства, и пухлые медицинские сестры. Или идти на прием к тете Марусе, живущей в глинобитной кибитке на задворках Министерства здравоохранения и запросто обходящейся без всего этого. Тетя Маруся помогла, но велела больше не приходить.
– Скоро, Леша, у нас будет достаточно денег на хороший портвейн и приличную ливерную колбасу, – сказал я ему, вынимая “бомбу” из видавшей виды пластиковой сумки. – Даже, может, останется и на врачей где-нибудь в Штатах...
– Что-нибудь надыбал?