Я смотрел на него как бог, безразлично и бесчувственно и также безразлично и бесчувственно опущенное веко возвращало меня в живой космос”.
Вернувшись из блаженно-бездумного небытия бессознательности, я задумался, как поскорее в него возвратиться. И решил, что убить сознание я смогу, лишь преувеличив боль и ужас своего положения. И задергался, чтобы удесятерить боль, чтобы почувствовать могильный холод камня, впившегося в полумертвое тело, широко раскрывал глаза, чтобы вновь проникнуться беспредельным мраком. Несколько раз это меня доканывало, и я уплывал в вожделенный океан безразличия.
Но скоро это стало ненужным. Я привык к боли, от меня остались только холод и тьма в глазах, тьма, лишь изредка рассекаемая бегущими строками путаных мыслей.
“Скорее бы умереть... Господи, как холодно... Каменный мешок... Сколько раз я был в нем и там, среди людей... Все смыкалось вокруг... Сжимало больно и безвыходно... Хуже, чем сейчас... Мог двигаться, есть, делать что-то, но с ощущением непричастности к происходящему вокруг...
Но я вырывался... И здесь я очутился в беге... Как же я здесь очутился?
Я убежал от Веры”.

2. Наемный геолог. – Футляр без человека. – Опиум из Афганистана. – Уши на отрез.

Все началось как в сказке. Милая, отзывчивая, слабая. В первый ее рабочий день в нашем институте, мы шутки ради сговорились с Сашкой Свитневым и налили себе в обед по стакану “спирта” (воду в бутылке из-под популярного тогда “Рояля”), крякнули, выпили. Вера озадачилась, но виду не подала. Мы продолжили – стали чай заваривать, но заварки будто бы не оказалось, и я спросил Свитнева:
– Ну что, как всегда?
– Давай! – решительно махнул он рукой.
И я, набрав в цветочных горшках нифелей, стряхнул их в фарфоровый чайник, залил кипятком. Вера оцепенела и от чая отказалась. По глазам ее было видно, что она соображает, можно ли подавать заявление на увольнение в день приема на работу...
Да, веселая у нас была компания! Не теряли вкуса к жизни, хоть и получали почти ничего. Смех, переходивший