пару молодых ишаков и задорого полмешка муки. Хозяйственный Житник раздобыл три ватных одеяла – наверняка на это его подвигла забота о бедной Наташе.
Они сразу подружились, хотя внимательный наблюдатель мог заметить, что видимость этой дружбы создается самим Юркой – он крутился вокруг стройной, ладненькой Наташи и если видел, что кто-нибудь собирается перекинуться с ней парой слов, то немедленно вступал с нею в разговор. Она же, как я сразу заметил, пыталась встретить глаза Сергея. “Ну-ну, Серый, – подумал я, наблюдая за ней, – как-то ты разберешься с Юркой? С ним шутки плохи...”
Купленные ишаки никак не хотели лезть в кузов по скату, устроенному из корявых досок, но мы особенно здесь не церемонились. У всех было приподнятое настроение – как же, считай, смерти избежали!
При погрузке Сергей со смехом, переходящим в общий хохот, рассказывал Феде как на первом курсе он, выбравшись вместе со мной и Суворовым на улицу, чтобы хоть немного отдышаться и придти в себя от беспробудной послеполевой пьянки, обнаружил в палисаднике большого белого ишака, неизвестно как оказавшегося в городской черте.
“Сначала Черный на него сел, поехал, потом я сзади заскочил, – рассказывал Кивелиди, давясь от смеха. – Лехе тоже захотелось, и он стал проситься в пассажиры: “Возьмите меня, гады” кричит. Ну, посадили мы его, ткнули шестью ногами ишаку в бока, чтобы бежал быстрее, но он, скотина, – ни с места! Я посмотрел под осла и вижу – брюхо его от тяжести трех седоков по земле волочится! Жалко нам его стало, слезли и думаем, что дальше делать? Тут Черный и говорит: “Давай его на четвертый этаж затащим!” “Классная идея!” – сказал фельдмаршал Суворов, и мы погнали беднягу-ишака к ближайшей хрущевке. Как мы его затащили – не знаю. Килограмм двести он весил, ну, до нашей встречи, конечно. Наверху привязали его моим новым галстуком к дверной ручке и – деру! Черный тогда от смеха болел два дня – сорвал что-то в горле”.
После погрузки Бабек ушел прощаться в кишлак. С ним в экскурсионных целях увязалась