стала невыносимой по понятной причине – их семьи теряли, может быть, единственный в этих краях источник дохода.
И они стали все чаще подсаживаться к Ахмеду и оживленно что-то с ним обсуждать.
Ахмед все качал головой. Но однажды, после того, как очередная беседа чуть было не перешла в потасовку, он подошел ко мне и, большей частью жестами, довел до моего сознания суть разговоров.
Оказывается, контрабандисты предлагали мне провозить наркотики от границы до Захедана (нашу машину никогда не обыскивали на шлагбаумах). За сотрудничество они обещали мне опиум, много опиума, деньги, а также их искреннее радушие и гостеприимство. А за отказ мне просто-напросто отрежут уши – такая экзекуция в ходу у здешних, иногда не вполне цивилизованных племенных боссов. Мне говорил об этом Рафсанд, наш иранский главный геолог.
Учитывая то, что к наркотикам я совершенно равнодушен и к тому же здесь, в Иране за торговлю ими положена не больше, не меньше, как смертная казнь, то я, естественно, склонялся к потере ушей.
Тем более мне не привыкать – в десятом классе я как-то громко хлопнул дверью кабинета физики и через мгновение оказался фактически без них – сверху полетели осколки стекол наддверного окошка. Все – мимо, кроме двух, упавших точно на мои уши.
Пришили последние, конечно, криво – одно тесно прижали к черепу, другое – вынесли на дюйм в сторону и с тех пор мне, чтобы не пугать девушек, приходилось отпускать волосы. Так что предстоящую операцию я мог вполне рассматривать как радикально косметическую.
О своем решении я жестами сообщил Ахмеду.
– Иншалла, – протянул он, глядя жалостливо.
Видимо, для исполнения угрозы контрабандистам необходимо было утвердить приговор в своих высших инстанциях, и нас отпустили.
Вечером, узнав об этом инциденте, Удавкин говорил, съежившись от страха:
– Ты боишься, Евгений, по глазам вижу, боишься.
Но я не боялся – иншалла! Напротив, надвигающаяся опасность привлекала меня новизной ощущений.
– А вы что так переживаете? – спросил я, удивившись его