появляется темная фигура. Нас отделяет от нее не более пяти-шести метров. Скрип снега подобен скрежету урагана. Я жду, что шаги вдруг смолкнут... и тогда...
Что тогда? Я не знаю, что тогда, даже не думаю об этом, только боюсь, как бы не стихли шаги.
В тот миг, когда человек, поравнявшись со мной, делает еще шаг, мы с Земляком хватаем его за ноги и с силой тянем на себя. Немец падает навзничь, старшина и Оленченко наваливаются ему на голову. Падая, немец не успевает даже охнуть. Теперь уже не охнет. Голова его вдавлена в снег. Старшина погружает руку в снег, засовывает немцу в рот варежку и заматывает его голову шарфом, затем мы закручиваем ему руки за спину, связываем ноги и руки, секунду прислушиваемся.
Тихо.
Ползком волочем немца к дороге и тут вшестером берем его на руки. Осторожно ступая, чтобы не скрипел снег, несем метров сто. Я держу за ногу, чувствую, как напряжены мышцы пленного, но руки мои словно онемели. Вдруг в глаза ударяет зеленый свет. Мы падаем, и я еще крепче сжимаю чужую ногу и жду, прозвучат ли выстрелы сзади. Ракета гаснет, и мы с облегчением поднимаемся.
Теперь развязываем «языку» ноги и бегом, так что он не успевает перебирать ими, тянем к саням. Мул стоит угрюмый и злой, но мне так приятно снова увидеть его. Только теперь, добравшись до саней, я чувствую, что опасность миновала. И мне понятно, почему старший лейтенант подходит к мулу и, ласково погладив его по шее, говорит:
— У, морда!
Мы укладываем пленного в сани, закуриваем, потом распаковываем добычу и рассматриваем потное, красное лицо, фельдфебельские погоны, оружие.
Всем нам ясно, что дело сделано чисто, но никто об этом не говорит. Вдруг лицо у Земляка становится серьезным.
— Товарищи! А ведь мы поступили нечестно.
Старший лейтенант настораживается:
— Что такое?
— А как же, взяли разводящего. А кто сменит часового? Теперь ему стоять до утра! Бессовестные...
Мы дружно хохочем, может быть даже чересчур громко, и вдруг сами чувствуем, как