с ним закурили самокрутки (как старшина, он доставал махорку и мог не курить паршивых немецких сигарет), и он сказал:
— Видишь вон тот красный дом?
— Вижу.
— Иди туда и помоги ребятам получить колбасу.
Он заботился о взводе, но, будучи ленивым, часто
использовал мое послушание.
Только я успел сделать несколько шагов, как колонна двинулась вперед.
— Беги на склад, пусть немедленно возвращаются!— изменил старшина приказ, и я пустился бежать.
Порядок Получения колбасы был сложен и неудобен. В одни руки выдавали только по два круга, поэтому один боец стоял с мешком за углом склада, а двое других носили ему колбасу. Мешок уже почти наполнили, и мы,; разделив груз на равные части, пустились догонять полк, но присоединились к нему только в городе.
Полк остановился у вокзала, и мы заняли свою старую квартиру.
Земляк устроился* на соломе с большущим куском колбасы и продекламировал со свойственным ему акцентом:
— «Сладок будет отдых на снопах тяжелых».
Словно в ответ на это, в дом влетел связкой и
крикнул:
— Выходи строиться!
Полк построился и, простояв до сумерек, двинулся к вокзалу, или, точнее, к тому месту, где раньше был вокзал. Мы пробыли около часа у куч обожженного, как черепки, кирпича — это было все, что осталось от станционных строений,— в ожидании приказа двигаться дальше. Вблизи от нашего подразделения громоздился разбитый танк и рядом лежал сгоревший танкист. Был он махонький, росточком с тринадцатилетнего мальчонку. Дальше еще разбитый танк, и рядом тоже маленькие обуглившиеся тела танкистов.
До сих пор я не знал, что, обгорая, человек так обидно уменьшается в размерах.
Наконец полк двинулся и пошел вдоль колеи. Элеватор, еще днем подожженный немецкой артиллерией, горел, выбрасывая голубце языки пламени, и освещал огромные склады, которые фашистам не удалось поджечь.
Старшина не мог равнодушно смотреть на продовольствие и, кликнув нескольких бойцов, показал на открытую дверь одного из складов, откуда