первая поняла, что происходит. Женщины легче привыкают, чем мужчины. У них больше терпения. Люке вспомнила, что уже прошла неделя с тех пор, как она заподозрила, что беременна.
— Почему бы тебе не прилечь отдохнуть? Чезаре вскочил на ноги.
— Отдохнуть? Только это я и делаю в этом вонючем отеле.
Ем отвратительную пищу и сплю в этой грязной кровати. Я уже сыт этим по горло.
— Но это лучше, чем быть мертвым,— возразила Люке.
— Иногда мне кажется,— сказал Чезаре, выглядывая из окна на улицу,— что это не так.
Она вернулась к газетам.
— Я привык к людям, которые похожи на этих прохожих, у себя в деревне, в Италии. Взгляни на них. Они улыбаются, кричат.
Чезаре все еще стоял у окна. Люке встала с кресла и подошла к нему.
— Мне кажется, что они все счастливы,— предположила она, глядя на толпу внизу.
— Это то, что я никогда не мог понять. Что делает их такими счастливыми? Что у них есть такое, чего не имеем мы? Неужели они не. понимают, что мир создан для немногих — тех, кто могут взять? И все же они довольны. Они улыбаются и смеются.
Люке вспомнила, как, будучи маленькой девочкой, испытывала радость и восхищение, когда шла вместе со всеми в город за покупками. Бедный Чезаре! У них так много того, чего нет у него.
— Может быть, у них есть надежда? Чезаре удивленно глянул на нее.
— Надежда? Это слово придумали мечтатели.
— Может быть, у них есть вера? — настаивала она.
— А это слово изобрели священники,— рассмеялся Чезаре.
— Возможно, у них есть любовь? — нежно сказала Люке. Он пристально посмотрел на нее, а потом отвернулся.
— А это слово — самый большой обман из всех. Его придумали женщины, чтобы замаскировать свои биологические потребности.
Люке вернулась к креслу и взяла газету. Но буквы расплывались у нее в глазах.
— Тогда я не знаю,— медленно сказала она.
— Это точно,— подтвердил Чезаре. На губах у него была холодная улыбка.— Ты не знаешь. Правда состоит в том, что этого не знает никто. Может быть, я единственный, кто